20:38 

Фикня с хетаоднострочников.

паб имени (петли) Линча и прочих радостей
Холост и безнадёжен.© All you need is Love © [раньше я был F.grass_hoper]
довольно-таки старьё.

Франция | Вьетнам. "Даже ты не настолько сурова, как один мой бровастый друг".
на кассете играло это)
Когда он зашел, по старой привычке без стука или какого-либо иного предупреждения, она сидела на полу и что-то шила, рука с иглой мелькала, оставляя на ткани аккуратную линию стежков, из престарелого магнитофона лились звуки еще более престарелой записи какой-то джазовой композиции. Франциск оперся плечом о дверной косяк, скрестив руки на груди, посмотрел на неё взглядом, не выражающим ровно ничего, без улыбки. Ждал.
– Порядочные люди уведомляют о своем визите заранее. Звонком по телефону или в дверь, – не отрывая взгляда от шитья, произнесла Хоа, наконец.
– Порядочные люди приветствуют гостя, – передразнил Франциск. – Впрочем, какая разница? Я чрезвычайно непорядочен, – и подмигнул.
Она вздохнула и перекусила нить. Нить была светло-зеленой, ткань – тоже. Воткнула иглу в подушечку для булавок, подушечку и нитки положила в большую деревянную шкатулку, зеленую ткань сложила и, поднявшись, быстро сунула все в нижний ящик шкафа. Взглянула на Франциска усталым взглядом:
– Ну?
Он профессионально изобразил святую невинность.
– Что тебе от меня нужно?
Вот это Франциску всегда в ней нравилось, хотя и раздражало порой: из-за разницы в росте смотря снизу вверх, она никогда не давала ему смотреть на себя сверху вниз.
– Ничего. Поговорить. Чая.
– Чая? – Хоа выразительно приподняла бровь, криво усмехнувшись. – Я не очень тебя понимаю. Языковой барьер, и всё такое.
– Чай, – с нажимом повторил Франция.
Вьетнам обошла его и на мгновение остановилась в проходе:
– На будущее: не забывай, что ты больше здесь не хозяин.
Едва она отвернулась, Франциск нагнал её, пропустил сквозь пальцы тяжелые черные пряди собранных в хвост волос, склонился и поцеловал в шею. Хоа замерла:
– Только чай, господин Франциск.
– Только чай, – встряхнув головой, будто избавляясь от наваждения, согласился он.
Хоа снова повернулась к нему и сжала в своих маленьких ладонях его ладонь, которая только что дотрагивалась до её волос:
– И разговор.
Франциск рассмеялся, но руку не убрал:
– Хорошо, что Индокитай был французским.
Из комнаты донесся щелчок: джазовая кассета закончилась.
– Ничего хорошего, – покачала головой Хоа.
– Однако ты предложила мне чай и разговор.
– Я согласилась с твоим предложением.
– Тем не менее, даже ты не настолько сурова, как один мой бровастый друг.
– Женись на нем, наконец. Будете жить недолго и в скандалах и убьете друг друга в один день. Я буду очень рада.
– Пытался. Он не согласился. Кстати, описанный тобой сценарий действителен и без уз брака. Без них, вообще, гораздо веселее.
– Ты неисправим.
А чай был вкусным. И разговор – непринужденным.

Китай/Вьетнам. Вьетнам отделяется от Китая. Обрезать ей волосы, последний раз целовать колени."Нелегко тебя отдать"а тут мне даже понравилось, как я написала, даже не вспомнила сразу, что писала я х)) Для настроения:

– Да как ты посмел! Как ты посмел напасть, брат?!
Яо медленно поворачивает голову на подушке. Мир вокруг течет подобно широкой реке с маленькими водоворотами.
– Я отрекаюсь от твоей фамилии, Яо!
Полуприкрытые веками глаза мученически закатываются. «Зачем?.. Это было давно, это была неправда…»

– Да как ты посмел! Как ты посмел напасть, брат?! Как ты посмел нарушить наш уговор?! – кричала Хоа, когда он, заломив её руку за спиной, прижимал её к земле.
Когда она выворачивалась из его захвата, она не произнесла ни слова.
Когда она блокировала его удары, она не произнесла ни слова.
Когда она перешла в нападение, она не произнесла ни слова.
Когда в её ладонь легла рукоять меча, она не произнесла ни слова.
Когда острие её меча застыло около шеи пытавшегося подняться Яо, её глаза по-прежнему яростно сверкали, скрывая в глубине обиду. Но она всё же проронила:
– Я отрекаюсь от твоей фамилии.
– Приказ Императора…
– Я отрекаюсь от твоей фамилии.
– Я должен был его исполнить. Прости, не я этого…
– Я отрекаюсь от твоей фамилии, Яо! – несмотря на дрожь и застывшие в уголках глаз слезы, голос звенел сталью. Хоа смотрела на него сверху вниз, и даже в самые лютые зимы Яо не было так холодно. Он откинул голову назад, посмотрел в затянутое облаками небо…
Китай Поднебесный!..
…и расхохотался, ощущая во рту горечь. Сестрёнка, с восхищением и настороженностью взирающая на него… Молодая женщина, глядящая на него с гневом и презрением…
Сердце отказывалось признавать в них одно и то же лицо, но разум был неумолим и не давал себя обмануть. Хоа никогда не была спокойной. Вела себя вежливо, при этом постоянно сбегала от него, дралась при попытках вернуть, но любила его. Он знал это. А сейчас…
Любит ли его эта женщина? Ненавидит ли?
Смех сделался лающим и стих.
– Я принимаю твоё отречение, – охрипший голос, как горько на языке, как горько…
Лицо Хоа смягчилось. Она убрала меч, но руки не подала.
– Пойдем в дом, Яо.
Он неуклюже поднялся и пошел за ней.
Внутри она опустилась на колени и взяла в руку зеркало, отдав изумленному Яо меч.
«Сейчас, в это самый момент, я могу покончить со всем этим. Сейчас я могу запросто отрубить ей голову. А она сидит ко мне спиной. У меня в руках – острое оружие. Я мог бы…»
Хоа не оборачивалась:
– Надо закрепить. Чтобы ты запомнил. Это как инициация, Яо.
Он вынырнул из потока сумбурных мыслей и ждал, что же будет дальше.
– Сейчас ты отрежешь мне волосы, Яо, прямо здесь, над лентой. И запомнишь этот миг, и запомнишь, что я больше ничем с тобой не связана. Не будет больше Ван Хоа.
– Твои волосы…
– Мои волосы, Яо. Чуть больше четырех веков назад мы договорились: я живу так, как считаю нужным, ты иногда даешь мне советы и не пытаешься на меня давить, я оставляю твою фамилию. Но ты забылся!
Она плакала. Её гордо расправленные плечи подрагивали от сбившегося дыхания, и это делало её особенно беззащитной.
– Я всегда боялся твоей беззащитности, – неожиданно для себя сказал он.
– Я никогда не была беспомощной. Режь.
Яо медленно приблизил ладонь к её спине, сжал в кулаке длинный хвост и осторожно потянул назад. Прижавшаяся к её шее незаточенная сторона меча, резкое движение вверх – и одно из самых долгих мгновения в жизни Яо. Опускавшиеся на пол темные пряди, отлетающий в сторону меч, осознание того, какая же узкая и хрупкая у Хоа спина, и объятие, с которым он буквально обрушился на неё.
А эта ужасная, прекрасная женщина, которой стала его сестра, не дрогнув, вымолвила:
– Я больше не Ван. Ты больше не мой брат.
– Как тогда мне тебя звать? – просипел Яо. Гортань отказывалась производить на свет более мелодичные звуки.
– Ле Хоа.
– Ле Хоа, – повторил он и мягким движением опустил свои ладони на её. На долю секунды мир потерял очертания, а затем он уже нависал над Хоа, прижав её запястья к полу. На её щеках все еще блестели слезы, взгляд все еще был непреклонен, но в нем сквозило непонимание.
Она тихо вскрикнула, когда он дотронулся губами до кожи на её шее, и в этом звуке не было ничего от страсти. В нем был страх и изумление, настолько сильное, что Хоа, охваченная им, не могла сопротивляться.
«Что я делаю? Это же сестренка, не сестра, не сестра… Сестра!»
Яо отпрянул, отпустил её руки. Она прижала их к груди, согнула и свела инстинктивно колени, будто это могло защитить. Беспомощность. Беззащитность. Страх.
– Я всегда боялся, что увижу тебя такой. Что кто-то сделает тебя такой, – снова зачем-то произнес он, наклонился и по очереди поцеловал скрытые аодай колени. Я люблю тебя. – Нелегко тебя отдать.
– Отдают – кому-то, Яо. А ты меня отпускаешь, – её голос тих, а глаза закрыты.
– Отпускаю.

Шрам на сердце, пересекает наискось, от правого предсердия до левого желудочка. И все еще побаливает. Иначе как объяснить, что даже сейчас, когда красивая длинная трубка в руках делает окружающую действительность завораживающе спокойной и прекрасной, и вдохновляющей, когда дым, устремляясь к потолку, забирает с собой уставший ум, когда полуприкрытые веками зрачки — уже булавочной головки… Даже сейчас он ощущает бьющуюся в сонме прекрасных образов мысль: «Пусть они подавятся мной, но не доберутся до неё. Я отпускал её, а не отдавал. Не будь беззащитной, Хоа».

Эстония/Латвия. "Райвис, зачем ты выпустил презервативы с лицами своего правительства?"
- Райвис, зачем ты выпустил презервативы с лицами своего правительства? - последний раз в таком шоке Эдуард был, когда развалился СССР, только то был шок от счастья, а тут... Просто - шок.
- Правительство должно приносить практическую пользу своему народу, - философски заметил Райвис, прикладываясь к фляжке с рижским бальзамом.

Швейцария/Австрия "Экономия - самое главное"
Не то, чтобы они были полными противоположностями, но имели обыкновение не понимать друг друга с самого детства. Несмотря на это, оба имели один и тот же маленький, но существенный пунктик (о котором по крайней мере один из них никогда не сказал бы перед лицом другого): экономия — самое главное.

Румыния/Венгрия. Полночь в старинном замке. Паутина, холод, туман и вой волков. "Вина, красавица?" Для атмосферности:
— Отсюда чудесный вид, верно? — жизнерадостно обратился к ней Румыния. — Только днем, лучше всего зимним.
"Конечно, днем, сейчас ведь вообще ничего не видно," — мысленно огрызнулась Эржбета, но в ответ только кивнула. Вид действительно был бы неплохим, если бы не ночная мгла, хотя все же вырисовывался на фоне неба темный силуэт гор.
Эржбете всегда нравились Карпаты, древние и таинственные, не такие величественные, как Альпы, но напоминающие о далекой юности и бесшабашном веселье, — и никогда не нравился Румыния, давно знакомый, непонятный и взбалмошный, хитрый, а иногда не слишком разумный.
И зачем весь этот театр, она тоже не понимала. Зачем этот старый замок, зачем сырой августовской ночью, зачем опять?.. Всё решено, давно решено. Да, этот факт ей никогда не нравился, но он уже свершился и вряд ли сам по себе исчезнет, не оставив следов. Какая-то часть Эржбеты до сих пор бунтовала, и было в этом кричащем осколке души что-то от матери, готовой с оружием в руках возвращать своего ребенка — потому что уговоры и мольбы не подействовали на узурпаторов. Но Венгрия давила это в себе. "Это всё еще мой народ, но уже не мои дети. Глупость".
— Глупость, — услышала она собственный голос. Не сдержалась.
— Что именно? — Дачиан продемонстрировал клыкастую улыбку.
И этого Венгрия не могла понять. Красные линзы, накладные клыки (быть не может, чтобы он их нарастил), остриженные волосы, выкрашенные в какой-то непонятные оттенок рыжего...
В её памяти Дачиан Мунтяну был черноволос и темноглаз, в прошлом она частенько желала отрезать эти волнистые локоны, обычно — вместе с головой.
Они терпеть друг друг не могли.
Не дождавшись ответа, Румыния снова повернулся к узкому окну:
— Смотри, как стелется туман, Эржбета. Представь, как там, внизу, рыщут волки, а мне может прийти в голову отправиться с тобой прогуляться.
— Глупость, — твердо повторила Венгрия. — Волки давно ушли отсюда.
— Возможно.
За прошедшие десятилетия он несколько раз перекрашивал волосы, а ей так и не удалось собственноручно отсечь их. Эржбета считала, что Дачиан слегка не в своем уме, причем с самого рождения. Вероятно, Дедушка Рим был с ним не слишком аккуратен и уронил в детстве пару раз. Головой вниз.
— Вина, красавица?
Она тихо фыркнула. Он столь же тихо рассмеялся.
— Честное слово, Эржбета, если бы я не знал, какой ты мальчишка, я мог бы любить тебя.
— Ты обо мне ничегошеньки не знаешь, Дачиан, — просто ответила она. — Зато все знают, кого ты...
Рука в тонкой перчатке зажала ей рот. Совершенно спокойный Румыния смотрел ей в глаза:
— Не надо этого произносить. Черт, больно!..
Эржбета, крепко сжав его запястье, отвела от себя руку, и только хорошее воспитание помешало ей сплюнуть на каменный пол:
— Не надо так делать.
Все знали, какого рода чувства испытывал Дачиан к своей сестре, к Молдавии, с которой они, если опустить некоторые детали, были похожи, как две капли воды, но говорить об этом было несколько... дурным тоном. Эта ненормальная привязанность наверняка была одной из причин того, что он вечно немного не в себе.
— Мальчишка. Нет, уличный пацан.
— Извращенец. Просто извращенец.
Она, наконец, ослабила свою хватку, и, освободив запястье, Румыния немного повращал кистью. Затем перехватил державшую его только что руку и поцеловал:
— Может, все-таки прогуляемся, красавица? Но выпей сначала вина, снаружи несколько холодно.
— Я, пожалуй, отка...
— Нет-нет. Пожалуйста, славная Венгрия, ты ведь любишь Трансильванию так же сильно, как и я. А ночью она особенно очаровательна.
Эржбета смотрела на Дачиана сверху вниз. Её взгляд говорил: я знаю, что ты издеваешься.
Его глаза смеялись: я знаю, что ты знаешь.
Затем она позволила взять себя под руку.

Эстония | Латвия | Польша. Шаманские пляски с бубнами.
"Наверное, не надо было устраивать шаманские пляски с бубнами и вудуистской магией, не изучив технологию потщательнее", - синхронно подумали Эстония и Латвия, когда вместо притока капитала нагрянул Россия.
- Типа, Россия и есть капитал? Я так не играю, - протянул Польша, аккуратно обогнув Ивана, покинул комнату и спустился вниз, чтобы позвонить Торису: в принципе, ему было фиолетово на Россию, но получить его вместо денег - на таком конкретный облом не грех пожаловаться.
Наверху раздался жалобный писк Райвиса и уже привычный вопль Эдуарда: "Лаатвияааааа!"

@темы: чушня, фанфикшн, графомань, Швейцария, Франция, Румыния, Китай, Вьетнам, Венгрия, Австрия, iNet, Hetalia

URL
   

The rocky road to Dublin

главная